Асаф Розенфельд

Асаф Розенфельд

Не судите меня строго — я начал писать это повествование с названия. Поэтому не корите меня за то, что оно звучит напыщенным и неоригинальным. Просто это именно то, что я хотел написать. Хотя на деле я, конечно, не могу описать последний день его жизни. Я не знаю и не видел, как он встал, умылся и почистил зубы, собрался и приехал на базу. Не слышал как он говорил по телефону и говорил ли. Но я могу написать о своей перспективе — то, что пережил я в день, который оказался для него последним. Потому что некоторые аспекты его так и просятся наружу, на бумагу. Я только надеюсь, что мне удастся изложить их верно.

И да, это повествование по хорошему надо было бы написать на иврите. Но я решил написать его именно на русском языке, для тех своих друзей и читателей, которые не знают иврит. Потому что не жили в Израиле, не знакомы со всеми теми мелочами которые мне предстоит изложить. А еще потому, что про Асафа Розенфельда еще на русском языке, насколько мне известно, не писали. И эту досадную оплошность нужно исправить.

Есть и минус — уже предвижу, что некоторые моменты будут звучать коряво. Мне предстоит описать армейскую жизнь, по крайней мере частицу её. А так как речь об израильской армии, многие моменты трудно переводимы или непереводимы вообще. Но я постараюсь, а если у кого вопросы — задавайте.

Но хватит, право — у меня есть привычка долго распинаться и предупреждать и давать пространные объяснения, прежде чем я начинаю говорить о чем-то важном. Это отвлекает, сбивает и заставляет слушателя потерять интерес. А вот этого менее всего хотелось бы.

Итак, кто же такой Асаф Розенфельд? Он простой израильский парень. Родился и вырос в Акко на севере Израиля, призвался в 1994 году в дивизию Гивати, батальон Ротем. Это пехота, кто не знает. Замечательная дивизия с красивыми фиолетовыми беретами. Там он стал командиром взвода, младшим лейтенантом. Там же, на этой должности он и погиб в феврале 1998 года, на базе Карком в Ливане во время бомбежки Хизбаллы.

Но тут я забегаю вперед, лучше пока что вернуться к хронологическому порядку событий.

Получив погоны офицера, Асаф прибыл на тренировочную базу дивизии в Кциот, далеко на юге Израиля. Она находится сразу слева от заправочной станции, на которой написано “Конец мира” и этот факт всегда был предметом насмешек новобранцев, потому что когда на иврите хотят сказать что нечто находится ужасно далеко, то говорят “до конца мира, а потом налево”.

Именно там меня впервые столкнула с Асафом судьба, когда в марте 1997 я прибыл на эту базу новобранцем и попал в 3 взвод роты “Ротем Mарт 97” которым он командовал. В первый раз я увидел его вечером этого же дня, когда он, худой и долговязый, с виду немного неуклюжий, с вечно прыщавым лицом пришел знакомиться с нами. Мы стояли, вытянувшись и смотря вперед перед собой, а наш замкомвзвода в звании сержанта орал что это наш командир взвода, неважно как его зовут, обращаться к нему можно только тогда, когда он обратился к нам первый и называть его можно только “командир КВ”, несмотря на явную тавтологию.

Первый раз, когда я видел как Асаф улыбается, был на линейке, когда солдатам взвода раздавали роли. Кто-то связист, кто-то минометчик и так далее. Происходило это так: весь взвод сидел в палатке на кроватях, выставленных буквой П. Командиры во главе с Асафом сидели перед нами. Асаф произносил имя солдата, тот вставал и ему объявлялась его роль. Я с напряжением ждал своей очереди, потому что мне было архиважно стать пулеметчиком. А именно — столь желанная для меня роль называлась МАГ 1. Это получал обычно кто-то крупный, сильный и выносливый — пулемет весил почти 11 килограммов, еще тридцать — боеприпасы. Все это нужно было таскать на себе. Быть МАГ 1 считалось большой честью. Наконец, Асаф произнес : “Вайнер, встань”. Я поднялся на ватные ноги, молясь про себя “МАГ, пожалуйста. Дай мне МАГ!” Асаф с серьезным видом спросил: “Вайнер, какую роль бы хотел бы получить?” Я плохо слушающимся голосом  произнес “ МАГ 1, командир КВ!” И тут Асаф улыбнулся от уха до уха и сказал: “ МАГ 1. Сядь”. И я сел, счастливый, под тихие поздравление друзей по взводу.

Знаете, можно долго рассказывать про ту пору на тренировочной базе. Я, наверное, это когда-нибудь сделаю. Но я рассказываю о последнем дне Асафа Розенфельда, а так как и там история достаточно длинная — вернусь-ка я лучше к ней.

Когда мы были на срочной службе 8 месяцев, целых 8 — мы уже люди бывалые! Наш батальон был переброшен на северную границу в рамках ротации с дивизией НАХАЛЬ (ударение на первом слоге, чтобы вы не подумали ничего такого). В ту пору было 4 основных пехотных дивизии — Голани, Гивати, Десантники и НАХАЛЬ. Мы, Гивати, занимались охраной западной части северной границы, чередуясь с НАХАЛЬ, а Голани и Десантники чередовались между собой на восточном участке. 4 месяца учений, 4 месяца боевого дежурства. Вот так и жили.

Первый раз в Ливане — и наша рота получила базу Баркан. Самая западная база, с видом на море и относительно спокойной жизнью. На допотопном джипе под названием “Баташит” (перевести можно, но нет смысла), вооруженном двумя пулеметами Браунинга, которые в Цахале называются “Маг”,  ездили мы вдоль моря до Нагарии или вдоль границы с “умным забором” и минными полями за ним, неся боевое дежурство. Также было пару неплохих точек, где мы несли дежурство и у которых был сногсшибательный вид на море.

Что и говорить, для меня это был ад. Где романтика? Где экшен? Что я, зря тренировался так интенсивно и так долго учился воевать? Нет, должен же быть шанс сделать что-то такое, о чем можно рассказать дома, похвастаться друзьям, рассказать девушке! И вскоре такой шанс представился.

Асаф собрал нас и сообщил, что командование батальона решило доверить нам по настоящему ответственную задачу — практически легендарную базу Карком, находящуюся на расстоянии 800 метров севернее израильской границы и на два километра южнее так называемой “красной линии” — границы буферной зоны, которую создал Израиль на территории Ливана. Карком находился в самом узком месте ֿбуферной зоны, шириной чуть менее трёх километров. База располагалась на возвышенности в стратегической точке, из которой просматривалось  и контролировалось в случае надобности огнем огромное пространство вокруг. Ивритское слово “Карком”, кстати, означает “шафран” — почти все базы на границе Ливана и внутри его назывались всякими цветами и растениями. Но несмотря на романтическое название, Карком являлся одним из самых опасных мест западного сектора — постоянно обстреливаемый Хизбаллой из минометов, он также был под вечной угрозой нападения пеших террористов, что происходило в прошлом не раз. Насколько мы знали, первый раз такому молодому взводу доверили такое ответственное задание.

Карком

Карком

Услышав такие новости, я не смог сдержать радости — когда Асаф сказал “Вольно”, я подпрыгнул и закричал “есть!”, что на иврите используется как “ура”, “супер”, “клево” и так далее. И тут произошло нечто странное. Вместо того, чтобы улыбнуться и разделить мою радость по поводу ответственной задачи, Асаф бросил на меня тяжелый взгляд и скрылся за дверью своей комнаты. Но тогда я не обратил на это внимания, я был на седьмом небе от счастья и предвкушал действительно значимые деяния, которые еще предстоят.

Теперь, когда несколько затянувшаяся преамбула закончилась, скажу сразу — в этот период также произошло много такого, что можно рассказывать отдельной историей и не одной. Но я боюсь что я уже растерял половину читателей, а почему перейду сразу к делу. А именно к 26 февраля 1998 года — дню, когда погиб Асаф.

В этот день ничего не предвещало беды. Мы с ним как раз вернулись из побывки и встретились в Зарите — большой базе прямо на границе с Ливаном, откуда раз в день выходила специальная бронированная колонна в Карком — с людьми и припасами. Настроение у нас обоих было отличное — у Асафа я даже знаю почему. Дошли слухи, что он начал встречаться с девушкой, которая служила в Баркане (наша старая база) и у них большая любовь. Я не помню как её зовут, помню только что она была индусская еврейка из общины кочинцев.

Асаф исчез куда-то, когда вернулся сообщил мне с улыбкой что через полчаса колонна выйдет в Карком. Я быстро собрался и через полчаса уже был в неказистом бронированном автобусе под названием “Сафари” — с небольшими окнами из бронированного стекла, бронированными стенами и без крыши — чтобы можно было стрелять в случае надобности. Еще через час мы были в Каркоме.

Пока я здоровался с друзьями и раскладывал свои вещи, Асаф уже набрал команду ребят с которыми он поднялся на верхнюю часть насыпи, которая служила северной стеной базы и в которой располагались точки наблюдения и ведения огня. Там, наверху, была высоченная антенна, на которой располагались приборы — сенсоры и камеры, и множество толстых кабелей вели от нее в точки наблюдения внутри насыпи, где наводчики-артиллеристы, танкисты и полевая разведка постоянно получали информацию, перерабатывали её и передавали дальше.

На этой проклятой антенне днем и ночью, в любую погоду и в любой ситуации горела красная лампа. На самой высокой точке. Благодаря чему Хизбалле не нужно было делать никаких сложных расчетов, когда они стреляли по Каркому иногда четыре раза в день из минометов — можно было просто взять нас на мушку.

Так вот, антенна и толстые кабели. Их нужно было защитить от осколков разрывающихся мин, и этим и занимался Асаф с тремя моими сослуживцами. Погода была отличная, было солнечно и только редкие белые облака плыли по небу. Следующая смена собиралась домой, я вышел из комнаты, где жил весь наш взвод (она находилась также внутри этой укрепленной насыпи), закурил и говорил не помню с кем и не помню о чем. Все было здорово — что может пойти не так в такой прекрасный день? Бросив взгляд наверх на Асафа, я с тоской подумал что сейчас он меня заметит и позовет помочь. А было лень и хотелось докурить. Но он так и не успел позвать. Это был последний раз, что я видел Асафа живым.

Из громкоговорителя раздались крики “Выходы, выходы, выходы”. Это слово-код, означающее что радары засекли выстрелы из минометов и очень скоро мины начнут рваться внутри базы и вокруг неё. Сразу после выкриков взревела сирена. Я сделал еще одну затяжку и бросился в казарму — там я, будучи вечным членом дежурной группы быстрого реагирования (Кармель Алеф), должен был надеть боевой жилет, каску, поставить рядом с собой свой пулемет (ага, я был пулеметчик) и ждать дальнейших указаний.

Каску я надевал уже под звуки взрывающихся мин. Одна ухнула совсем близко, почти оглушительно. Так как минометная атака в прошлом была только началом для пешей атаки террористов, мы сидели напряженные и ждали дальнейших указаний.  Указаний не было, но вдруг началась какая-то странная возня. Вдруг кто-то, явно из какого-то другого подразделения, засунул голову в казарму с криком “Тут есть санитар? Где ваш санитар? У нас раненые!” Все переглянулись — раненые? Как? Ведь все были внутри базы, никого нет снаружи. Все успели спрятаться — это наверняка! Что же случилось? Оказалось, что что санитары, как назло, дежурят наверху, на стене базы в специальных огневых точках . Что ж, для этого есть Кармель Бет — тоже дежурная группа, которая должна в таких случаях бежать и менять санитаров на их посту, чтобы они могли помогать раненым. Кармель Бет сорвались с места и выбежали из казармы. Мы, Кармель Алеф, остались сидеть вместе со всеми, но ненадолго. Очень скоро мы получили приказ выходить и расположиться за воротами базы на заранее подготовленных позициях, чтобы упредить возможную пехотную атаку на базу.

Довольно быстро выяснилось, что инцидент исчерпан и мы получили приказ вернуться в казарму.

Зайдя в казарму, я обнаружил что почти весь взвод уже там. Все были в оцепенении, ждали новостей и обсуждали слухи о том, что есть тяжело раненые. Никто особенно не волновался за наших командиров — там где во время бомбежки должны были находиться они, ни одна мина их не достанет.

Через некоторое время в казарму зашел наш замкомвзвода, Рами Трабельси. Такого выражения лица я не видел у него никогда — какая-то дикая смесь боли и грусти, но при этом твердости и полного самообладания. Рами попросил тишины, так как у него есть важное известие для нас. Весь взвод умолк, десятки пар глаз были обращены в его сторону. И тут Рами сказал нам, что одна из мин упала прямо перед широким незащищенным окном точки наблюдения, осколки устремились прямо в помещение и трое из находящихся в нем солдат погибли — один из полевой разведки, один из службы наводки артиллерии. И Асаф. Асаф? Как Асаф? Что он там вообще делал? Как же так? Как оказалось, когда раздались предупреждения о выстрелах и сирена, Асаф вместо обычного своего укрытия побежал в эту самую точку наблюдения, которая находилась на северной стороне Каркома. Он решил понаблюдать над выстрелами и работой наводчиков, которые должны были обрушить снаряды располагающейся в одной из приграничных баз артиллерийской батареи. И это решение стоило ему жизни.

Трудно было даже передать, что творилось в казарме. Мы все были шокированы, кто-то плакал. Другие сидели молча не двигаясь, кто-то безостановочно качал головой. Рами призвал нас быть сильными, сказал что наши задачи никто не отменял и нам нужно и дальше продолжать нести нашу службу. С этими словами он ушел, и комната погрузилась в полную тишину.

Я смотрел на своих друзей и удивлялся. Удивлялся щемящей пустоте, которая наполнила меня. Не помню такого ощущения ранее. Потому что произошло что-то такое, что не поправишь. Назад не откатишь, не перекроишь. Погиб молодой парень, которого мы все считали крутым офицером, хорошим человеком. Которого мы уважали. Вот так, в одночасье, прервалась его жизнь, сгинули все перспективы и это событие затронуло и наши жизни. Навсегда изменило их.

А еще я удивлялся тому, как выглядели мои друзья по взводу. Они были ужасно подавлены, как никогда. Мы смотрели друг на друга, молча. Даже те, у кого всегда было что сказать, молчали. Никто не хотел, или не мог, издать ни звука.

Через какое-то время темнота окутала базу. На этот раз темнота была кромешной, потому что отключили даже красную лампу на высокой антенне, о которой я рассказывал ранее. Первый раз за все время существования базы.

Рами снова зашел в казарму. Сказал, что ему нужны два добровольца. Никто даже не поднял головы, кроме меня и Амира Абуракбы. Мы посмотрели на Рами и тут же были выбраны в добровольцы. Одели куртки и вышли с ним, поднявшись по ступенькам на северную насыпь и очутившись в окопе, мы прошли еще несколько шагов и очутились у ступенек, ведущих вниз. В ту самую укрепленную точку, где и произошла в тот день эта трагедия. Рами осветил фонарём бетонные стены окопа, ведущего в точку укрепления и мы у ужасом увидели широкие кровавые полосы на них. Также кровью были испачканы ступеньки. Кто не знает — мины, в отличие от гранат, не имеют “готовых” осколков. Они разрываются и летят бесформенными кусками металла, разрывая плоть. Поэтому когда раненых выносили под обстрелом и несли на себе (не на носилках) в полевой санитарный пункт, делали это в спешке, бегом в тесных окопах. Поэтому остались такие следы. Рами сказал нам взять воду, щетку и все отмыть. После этого он ушел. Амир стоял в шоке от такого задания. Я сказал ему  “ты бери джерикан (так у нас назывались специальные переносные резервуары для воды), а щеткой я буду тереть. Ты только лей воду на стены”. Так и порешили. Я каким-то образом смог отключить эмоции в этот момент — сосредоточился на задаче, тер и все тут. Как робот. Состояние было жуткое на самом деле, но это был единственный способ довести задачу до конца. Мы домыли стены и ступеньки, затем вернулись в казарму. Нас спросили что мы делали и мы коротко ответили “мыли ступеньки”. Больше никто ничего не спрашивал, всем было ясно.

А после этого были похороны, на которые приехали пятеро из нашего взвода. Я был одним из них. Всех отпустить на смогли — кто-то должен был остаться в Каркоме. А потом новый командир взвода. Жизнь пошла дальше. Для нас.

Асаф всегда останется в наших сердцах. Человек, который за короткое время помог нам перерасти из детей в настоящих мужчин, солдат, людей понимающих на самом деле что такое ответственность и долг. Асаф был для нас примером для подражания, тем самым универсальным солдатом — не таким, каким был в кино Ван Дамм, а настоящим — за которым не задумываясь мы бы ринулись в любой бой. Настоящий харизматичный лидер. Профессионал.

Мы будем помнить и чтить твою память всегда.